Среда, 23 августа 2017
Среда, 23 августа 2017
7:00, 25 августа 2016

Поездка в Новороссию: два года спустя. Часть 2



Продолжение. Начало вот здесь 
 
Выше на фото одна из боевых машин РСЗО «Град» нашего артдивизиона. К сожалению, не
был близко знаком с парнями, хотя жили с ними в соседних комнатах и
виделись ежедневно – скриншот из выпуска новостей от 02.09.2014 одного
из центральных телеканалов

Краснодон

«Валдаи»
остановились на базе ополчения, расположенной на территории
автохозяйства где-то на окраине Краснодона, километрах в пятнадцати от
границы. Разгружали их негры, но в общем контексте абсурдности
проиходящего на Украине это даже не показалось странным (позднее
выяснилось, что молодые чернокожие грузчики были иностранными
студентами, застигнутыми войной врасплох и зарабатывавшими на дорогу
домой). Мне и ещё одному «нелегалу» выдали одну банку тушонки на двоих и
стали думать, что с нами делать дальше.

Этот второй был довольно
странным типом. Низкого роста, худой, какой-то совсем не военный, он
пришёл на базу на российской стороне – без документов, в шлёпанцах на
босу ногу – и стал проситься перевезти его через границу. Его взяли,
скорее всего, из жалости и потому, что, по его словам, он уже участвовал
в боевых действиях. Мне он рассказал, что служил на блокпосту где-то в
Луганской республике, а когда началось наступление ВСУ, он вслед за
отступавшими ополченцами (якобы даже бросавшими оружие, которое он
подбирал) оказался на территории России.

В компании с ним мне
было неуютно и как-то стыдно – на его фоне я выглядел бравым молодцем,
но вместе мы, наверное, производили впечатление инвалидной команды
(поэтому я постарался сразу дистанцироваться от него). Рассказываю об
этом потому, что в ополчении, как и везде, встречаются очень разные
люди, а вовсе не для того, чтобы бросить тень на ВС ДНР и ЛНР – взяться
за перо меня побудили прямо противоположные намерения.

Посовещавшись,
командиры решили, что ехать в Луганск уже поздно, и отпустили водителей
по домам. Договорились, что нас разбудят, и мы выедем часа в четыре
утра. Между тем, на территории базы началось движение – появились хорошо
экипированные люди с оружием, разговаривавшие не по-русски. Местные
старались уклоняться от прямых вопросов на эту тему, но всё же удалось
выяснить, что это были чеченские добровольцы. Мужчинам в Чечне скучно
жить без войны.

Чеченцы собирались на очередную ночную вылазку,
об устрашающей эффективности которых ходили легенды – они атаковали
спящих и пьяных укров на блокпостах и в расположениях и, говорят, не
щадили никого. Из боксов выехали два бронированных КамАЗа и тентованный
«Урал». У КамАЗов было по три бойницы с каждого борта, две сзади, на
крыше – пулемёт ПК. В кузове «Урала», скорее всего, была установлена
ЗУ-23. Сборы шли не спеша (не менее часа) – очевидно выжидали
условленного времени, и когда это время настало, группа численностью до
взвода быстро погрузилась и уехала в ночь. Зрелище было завораживающее.

Когда
совсем стемнело, на меня – в легкомысленной белой рубашке, наконец-то
обратила внимание караульная служба. После тщательной проверки
документов (с каверзными вопросами о петербургских мостах (паспорт был
выдан в СПб) – с целью убедиться, что я тот, за кого себя выдаю) меня
разместили на ночлег в шикарном спортзале местного футбольного клуба,
приказав не высовываться до утра ради сбережения жизни и здоровья.
Впервые за долгое время я спал не в постели (на голых матах, положив под
голову дорожную сумку) и без традиционной рюмки перед сном. Ночью в
помещении за стеной стреляли из автоматического оружия. Я подумал, что,
наверное, так надо.

Утром оказалось, что автобусы благополучно
уехали без нас. О том, когда будет командир, никто не знал. Поднявшись
на вышку КПП, я обнаружил, что единственный караульный спит. Из
разговора с ополченцами выяснилось, что ночью была не плановая
стрелковая подготовка – стрельбу устроили два пьяных бойца, которых я
видел таковыми ещё вечером, но не понял, точнее, не мог себе
представить, что такое возможно (был уверен, что в ополчении строгий
сухой закон).

Наконец, мне рассказали о том, как здесь относятся к
личному составу и к поддержанию боеготовности: назначив на дежурство на
два дня с соответствующим запасом провизии, меняют через четыре;
несколько ЗУ-23 стоят без дела, неукомплектованные расчётами; прибывший
профессиональный снайпер, прождав назначения несколько дней, уехал
искать счастья в соседнюю республику.

Предубеждение против службы
в ЛНР зародилось ещё в России, когда я читал в Интернете о нецелевом
использовании военной помощи, поставляемой в Луганск (Стрелков говорил,
что из танков там делали ДОТы, вместо того чтобы атаковать), и о
трудноразрешимых разногласиях между полевыми командирами, выливавшихся
подчас в криминальные разборки. Спросив у координатора, правда ли, что в
Донецке порядка больше, нежели в Луганске, я получил утвердительный
ответ.

Повторюсь и прошу понять меня правильно: здесь и далее я
не ставлю целью порочить народное ополчение Донбасса, к которому
отношусь с искренним уважением (тем более, что с июля 2014 г. там многое
изменилось к лучшему). Тем не менее, описывая свои впечатления и мотивы
в конкретные моменты времени, я буду вынужден иногда давать негативные
характеристики – ради достоверности картины в целом. 23 июля в
Краснодоне мозаика сложилась таким образом, что я принял решение
вернуться к своему первоначальному плану. Выяснив, в каком направлении
мне следует двигаться, и раздав распечатки по оружию (на случай, если
нарвусь на украинский блокпост), я покинул расположение части (благо не
давал присягу и ещё не получил назначения) и отправился в Донецк, до
которого было чуть более двухсот километров.

Краснодон – Донецк

Мне
посоветовали ехать сначала в Луганск, а оттуда – в Донецк, что
оказалось ошибкой. Я вышел на шоссе и довольно быстро поймал попутку –
рейсовый автобус, курсировавший между населёнными пунктами осаждённого
Донбасса как ни в чём не бывало. Водитель согласился принять оплату
рублями (всего 50), я сел и поехал по бывшей территории Украины почти
как турист.

Вскоре я впервые увидел танк ополченцев – он стоял на
обочине, с экипажем и готовый к бою (сердце забилось тревожно и
радостно – в июле 2014-го наличие у вооружённых сил Новороссии тяжёлой
техники не было столь очевидным, как сейчас), однако главное впечатление
от этой автобусной поездки было связано не с Т-72.

Я ехал по
территории, где говорили преимущественно по-русски – кроме одного
единственного случая, когда мой собеседник во время дружеского застолья в
Снежн’ом прочитал мне в подлиннике стихотворение Шевченко, я вообще не
слышал в Донбассе другой речи (краснодонские чеченцы не в счёт). Однако
все без исключения виденные мною дорожные указатели, и, как оказалось
позднее – таблички с названиями улиц русскоязычного Донецка, были на
украинском и английском (!) языках. И если наименования населённых
пунктов ещё как-то можно было прочесть (не факт, что правильно), то
понять, о чём идёт речь в многострочных информационных сообщениях было
решительно невозможно.

Сложно найти более веский довод в пользу
сепаратизма: государство, столь пренебрежительно относящееся к праву
людей, проживающим в его границах, говорить и читать на родном языке не
заслуживает того, чтобы эти люди относились к нему с уважением и считали
себя его гражданами.

Впервые оказавшись за границей, увлечённый
мелькавшими за окном пейзажами не заметил, как доехали до Луганска.
Город встретил пустыми улицами, без людей и машин – в тот день
проводилась спецоперация против диверсионно-разведывательных групп
противника – по приказу Болотова (того самого, с кого началось
повстанческое движение в Донбассе) с целью нейтрализации украинских
миномётчиков, обстреливавших городские кварталы из грузовых
микроавтобусов и получавших по 50 долларов за выстрел. Следы обстрелов
были видны на всём пути до автовокзала – сгоревшие, лежащие вверх
колёсами прямо на проезжей части внедорожники и легковушки.

По
приезде в Луганск выяснилось, что добраться отсюда до Донецка нет
никакой возможности – северная трасса была перерезана украми в районе
Дебальцево (так продолжалось вплоть до ликвидации знаменитого
Дебальцевского котла). По совету водителя я решил проехать с ним же в
обратном направлении до Св’ердловска, куда мы успевали до отправления
последнего автобуса на Донецк, шедшего по южному маршруту.

Касса.
Билет за рубли не продают, но обещают помочь договориться с водителем
за наличные. Замечаю, что местные часы отстают от моих на один час.
Реплика женщины, стоящей у кассы: «Все из Донецка, а он в Донецк».
Чувствую, что проголодался, но купить поесть не могу – рубли не
принимают и не меняют. Пирожки и пицца, выставленные в витринах,
недоступны. Поворчав про российскую валюту («а зачем мне она?!»),
водитель берёт деньги по сходному курсу и сажает меня в автобус. Ехать
четыре часа.

Ситуация на трассе была не ясна до самого конца –
линия фронта непрерывно менялась, и никто никого в известность об этом
не ставил. Встреча на блокпосту с украинскими военными не входила в мои
планы на отпуск. Распечатки по оружию я оставил в Краснодоне, но в сумке
были наколенники и много всяких походных мелочей. В самом лучшем случае
меня ожидал допрос с пристрастием и бесславная депортация.

Едем
по дороге, то и дело объезжая воронки от снарядов. Впереди виднеются
бетонные блоки и какой-то флаг. Какой? – зрение ни к чёрту. Блокпост всё
ближе, флаг никак не разобрать, состояние нервное. Наконец, вот он –
луганский, донецкий, российский триколор или похожий на гюйс флаг
Новороссии. Слава Богу.

Вооружённые ополченцы входят в автобус,
проверяют документы. В Луганской области отношение не то чтобы
недружелюбное, но какое-то не слишком радушное (а может быть, сам себя
так настроил). На вопрос, как себя вести, если нарвусь на укров, бросают
раздражённо: «Никак». В Донецкой – иначе: увидев герб России на первом
развороте паспорта, дальше уже не смотрят. Иногда спрашивают цель
поездки. При этом чувствуется, что даже такая поддержка (пока что в виде
намерений) им нужна и приятна. На выходе из автобуса молодая женщина,
заметившая мой паспорт, благодарит за помощь. Это окрыляет.

В
Донецке направляюсь к первому увиденному блокпосту, предъявляю
документы, называю цель визита и спрашиваю, как пройти в штаб. Штаб
совсем рядом. Поворачиваю за угол, подхожу к металлическим воротам и
говорю караульному, которого вижу в смотровую щель: «Я приехал из
России, хочу записаться в ополчение». Ворота открываются.

Казарма

Начальник
караула всем своим видом выражал удовольствие моим прибытием. В
ожидании командира учебной роты меня угостили пиццей. Было очень вкусно и
очень кстати – не ел с самого утра. Документов не спросили – ни тогда,
ни впоследствии – в этом была одна из странностей службы в ополчении.
Никакого паспортного контроля (кроме, как ни странно, Краснодона),
никаких собеседований в особом отделе, никаких проверок – верили на
слово, все данные записывались со слов, говорили, что доверяют
(приходится доверять), т. к. на счету каждый доброволец.

Теоретически
в ряды ополчения мог проникнуть и затеряться там кто угодно – беглый
преступник, украинский шпион или диверсант, который мог запросто
установить в расположении части радиомаяк и взять увольнительную, а то и
просто скорректировать артиллерийский налёт по сотовому телефону,
укрывшись в безопасном месте. Слава Богу, при мне подобных случаев не
было, что лично я склонен считать большой удачей.

В день моего
прибытия батальон (позднее ставший бригадой) понёс потери. Взрывом
реактивного снаряда был разорван на части командир подразделения, двум
бойцам, видевшим это своими глазами, потребовалась психиатрическая
помощь. Прямым попаданием в санитарную машину была убита главвоенврач
батальона и тяжелораненый ополченец, которого она только что спасла,
оказав ему своевременную первую помощь. Это была уже не сводка потерь из
выпуска теленовостей или интернет-сообщения Стрелкова, это было уже
совсем рядом.

Подошёл Чика, командир учебной роты, загорелый
45-летний мужчина невысокого роста, крепкого телосложения, с бритой
головой и точёными чертами лица (похожий на голливудского актёра Пита
Постлетуэйта) – командир от Бога, которому можно доверить свою жизнь. К
сожалению, я почти ничего не знаю о его прошлом, но судя по возрасту,
тому, как он учил тактике, и обрывкам разговоров, это была разведка, и
это был Афганистан. После короткого разговора с Шаманом (борода, казачья
папаха, хромота, скорее всего – замкомбата), задавшим несколько
вопросов о навыках, мотивах и осознании превратностей войны (убитый РСом
командир был его другом), меня зачислили в учебную роту.

Рота
располагалась в одном из зданий бывшего украинского военного городка, на
территории которого также находились штаб батальона и ремонтные
мастерские. У батальона было несколько баз, эта значилась под номером 4
(в обиходе – «четвёрка»). Казарма с самодельными трёхярусным койками
была переполнена. Из размещённых там трёх десятков человек, разбитых на
четыре отделения, большая часть прибыла на переподготовку из Харцызска и
представляла собой местный отряд самообороны и охраны правопорядка. В
отряде были самые разные люди, по большей части принявшие меня радушно, и
именно от общения с ними я получил своё первое представление о жителях
Донбасса.

Это были точно такие же русские люди, как и по нашу
сторону границы, с тем же самым менталитетом и чувством юмора,
говорившие даже не на суржике, а на чистом русском языке с редкими
вкраплениями украинских слов: «нехай», «шо», «як». Мат отличался от
нашего в основном тем, что из известной конструкции из трёх слов «твою
мать» были исключены категорически, осталось только «е..ть». Мата в
казарме было много, иногда доходило до половины сказанного текста,
однако я совершенно не уверен, что в этом смысле донецкая казарма чем-то
отличается от российской или любой другой.

Среди моих новых
харцызских знакомых были ещё один Шаман, Копчёный и Банзай – командиры
отделений, уверенные в себе мужчины средних лет, имевшие навыки
руководства людьми, коммуникабельные и с чувством юмора – такие как
правило автоматически становятся лидерами, когда в этом возникает
необходимость. Был Казак – настоящий мужик, сильный и немного угрюмый,
но душевный и отзывчивый, с подорванным в шахте здоровьем (шахтёров там
вообще было много). Банзай и Казак по сути взяли надо мной шефство,
помогали (опекали) во всём. В Донбассе я был в гостях, они – дома, и
вели себя так, как и подобает гостеприимным хозяевам. С их помощью я
смог быстро адаптироваться в новой для себя обстановке.

Был ещё
Заяц – бригадир грузчиков, общительный и с аналитическим складом ума, с
которым мы провели немало времени в беседах обо всём на свете (особенно –
о вооружении и военной технике). Был Захар – предприниматель,
торговавший сотовыми телефонами, молодой парень, надо полагать – любимец
женщин, казалось, очень далёкий от войны человек, но влившийся в ряды
ополчения без лишних раздумий. Были Чечен и Кекс – балагуры и хохмачи,
без конца пересказывавшие на разные лады историю о том, как поехали
резать телят для полевой кухни, попали под обстрел украинских «Градов» и
вернулись на базу по уши в коровьем дерьме.

Свободных коек в
казарме вначале не было вовсе, и первые две ночи спать пришлось на
надувном матрасе, который сдувался примерно через четыре часа –
приходилось вставать и шуметь ручным насосом, беспокоя соседей. Три раза
в день ходили строем в шикарную столовую с зеркалами, доставшуюся от
ВСУ. Питание не отличалось особым разнообразием, но было и первое, и
второе, и компот, и я никогда не чувствовал себя голодным. Почти всегда
был лимонад или газированная вода в бутылках плюс «шведский стол» с чаем
и кофе.

На «четвёрке» был строгий сухой закон, и я ни разу не
видел, чтобы кто-то посмел его нарушить. Рассказывали, что незадолго до
моего приезда двое оступившихся были нещадно биты на плацу и с позором
изгнаны из ополчения. После ежедневных 50 граммов перед сном, в первую
казарменную ночь было не слишком комфортно, но уже на вторую уснул как
младенец.

Обращались друг к другу чаще всего по позывным, на
имена переходили в тех редких случаях, когда завязывались приятельские
отношения. С позывным я определился ещё по дороге в Донбасс. Для
шахтёрского края слово было не совсем понятное, и при знакомстве часто
приходилось повторять его дважды, однако, вникнув в смысл, меня уже не
забывали и не путали ни с кем другим (в отличие от Рыжих, Лысых и
Мал’ых). На несколько месяцев мне пришлось забыть своё имя и стать
Корабелом.

Учебка

Подъём в 7 утра, одевание,
умывание из шланга, туалет (далеко и грязно, по малой нужде
предпочительнее кусты), пробежка (без меня), завтрак строем,
разборка-сборка оружия, тактические занятия на импровизированном
полигоне, обед, снова полигон, какой-нибудь инструктаж, вечерний приём
пищи, политинформация, отбой в 22:00. На общевойсковую подготовку
ополченца отводилась одна неделя.

Обладатели дефицитных ВУСов в
учебной роте не задерживались. Командиров боевых машин, наводчиков,
механиков-водителей часто отправляли в часть в первый же день – с ними
даже не успевали познакомиться. Остальных по завершении программы
обучения ждало распределение, о котором поначалу я особенно и не
задумывался. Был готов пойти куда пошлют, кроме караульной роты,
патрульной или тыловой службы. Ехал всё-таки воевать.

С
разборкой-сборкой оружия (АКМ, СКС) особых проблем не возникло, они
возникли там, где и ожидались – в части переносимости физических
нагрузок в ходе занятий по тактике пехотных подразделений. С учебным
автоматом навскидку надо было пройти по пустырю в составе группы из
двух-четырёх человек, периодически (по команде «Противник слева!»,
«Противник справа!»…) принимая положение для стрельбы с колена или
лёжа. Нельзя сказать, что размеры пустыря и скорость передвижения по
нему были слишком велики, скорее наоборот, но многолетнее сидение в
кресле заявило здесь о себе в полный голос. Полсотни метров казались
километрами, а ускоренный шаг с одним АКМом – б’егом в гору в полной
боевой выкладке.

Особенно тяжело давалась команда «Противник
сзади!», по которой надо было в два приёма упасть на спину и,
перевернувшись на живот, открыть воображаемый огонь в противоположном
направлении. Несколько сильных ударов затылком о землю стали заслуженным
наказанием за пренебрежение к утренней зарядке. Некоторые упражнения не
давались совсем, например, быстрая посадка в кузов грузовика и прыжок
оттуда на асфальт: по пути туда не удавалось закинуть ногу, обратно –
был риск повредить голеностоп. Но я старался.

Автомат Калашникова
я держал в руках два раза в жизни: на стрельбах от военной кафедры ЛКИ я
сделал из него три выстрела, а, позднее, на борту эсминца «Спешный»
принимал с ним в руках военную присягу. Возможно, в институте мы
занимались и разборкой-сборкой оружия, но память не сохранила на сей
счёт никаких воспоминаний.Поэтому я испытывал необходимость и, конечно
же, желание познакомиться с АКМ поближе – так, чтобы он стал таким же
привычным предметом обихода, как наручные часы или сотовый телефон.
Сделать это можно было единственным способом – проводить с ним как можно
больше времени. Спать с оружием в учебке мне бы не разрешили, но
инструктор (позывной Медведь, много старше меня – настоящий дед)
согласился выдавать мне свободный учебный автомат для ношения и
привыкания. И я ходил и привыкал.

Усвоив азбучную истину, что
автомат должен всегда висеть на ремне, я перепробовал все возможные
варианты и выбрал три наиболее функциональных и комфортных для себя
лично: 1) ремень на шее, автомат на груди стволом вниз; 2) ремень на
шее, автомат лежит на скрещённых на груди руках; 3) ремень на левом
плече, автомат закинут за спину за правое плечо стволом вниз. При этом,
оружие можно было достаточно быстро перевести из одного положения в
другое, его невозможно было уронить, забыть, оно не могло быть отброшено
взрывной волной, но, самое главное, из первых двух положений (особенно
из первого) автомат изготавливался к стрельбе почти мгновенно. Был ещё
один немного пижонский способ для обстановки, далёкой от боевой, и
коротких дистанций – оружие переносится правой рукой за пистолетную
рукоятку стволом вниз.

Помимо хождения и упражнений с автоматом, я
отрабатывал упражнения, которые давались мне нелегко, стараясь делать
это не на виду (по крайней мере, до того, как что-то начинало
получаться). Надев наколенники и налокотники, я падал на колено, на
грудь или на спину прямо на полу в казарме или в актовом зале, который
был неподалёку, перекатывался, занимал позицию для стрельбы,
прицеливался и нажимал на спуск. Я научился без посторонней помощи
забираться на высокий подоконник и в кузов грузовика, а потом спрыгивать
на землю в два приёма (предварительно заняв положение сидя, что, как
оказалось было перестраховкой).

Нас учили досматривать
автотранспорт на примере реальной «ауди» с пассажирами, Зачищать
помещение из нескольких комнат, маскироваться на местности и устраивать
засады. К недостаткам обучения можно отнести отсутствие стрелковой и
фортификационной подготовки. На первую не хватало патронов (все
боеприпасы шли в боевые подразделения), рыть окопы и обороняться в них
обещали научить, но не хватило времени.

Несмотря на определённые
успехи в самоподготовке, я довольно скоро осознал, что, не то чтобы не
смогу служить в пехоте, но при определённых обстоятельствах буду
подвергать риску своих товарищей, например – при необходимости быстро
сменить позицию или совершить марш-бросок на большое расстояние. При
всём желании я не смог бы за неделю привести свою физическую форму в
такое состояние, которое позволило бы мне соревноваться в беге и
выносливости со здоровыми молодым парнями.

Начав думать об этом, я
пришёл к выводу, что, наверное, был бы гораздо полезнее в артиллерии,
которая по некоторым сведениям начала появляться у ополченцев в ощутимых
количествах. Чика, с которым я переговорил на эту тему, отнёсся к моим
пожеланиям с пониманием и обещал оказать возможное содействие, которое,
по независящим от него причинам, дважды обернулось для меня
разочарованием и только на третий раз принесло свои плоды.

В один
прекрасный день, из личного состава учебной роты в авральном режиме
была собрана группа, которая должна была выехать в неизвестном
направлении, принять боевую технику и, пройдя обучение, усилить собой
боеспособность батальона. Отбирали людей с высшим образованием,
математическими способностями и умевших управлять грузовым автомобилем.
Чика включил меня в группу, мы собрали вещи, второпях попрощались с
товарищами и пошли на построение к штабу.

Командир батальона –
человек публичный, известный в России под своим настоящим именем,
оглядел строй и задал несколько вопросов, один из которых был обращён ко
мне. Различив в моей речи «российский говор» (что стало для меня
известной неожиданностью), он отправил меня обратно в казарму. О
причинах случившегося я могу лишь догадываться, но поделиться своими
соображениями сейчас не вправе (давал подписку о неразглашении). Могу
лишь сказать, что они никак не связаны с дискриминацией по какому-либо
признаку.
Источник


Добавить комментарий

© 2017 Новороссия СМИ
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru